— И еще там был директор Перский, генерал-майор, между прочим, так он жил в корпусе безотлучно, всю, представляете, свою жизнь отдав выпускникам, а детей туда посылали с четырех лет, и, когда ему говорили о женитьбе, этот генерал отвечал сле­дующее: «Мне провидение вверило так много чужих детей, что некогда думать о собственных».

     Мы тоже о собственных не думаем,— громко сказала Елена Евгеньевна и обвела взглядом учительскую. Педсовет одобри­тельно загудел, женщин, как в каждой школе, было большин­ство, а мне эта Елена Евгеньевна тотчас показалась особой свар­ливой и неприятной. Но директора не сбила реплика завуча.

     Четырнадцатого декабря, в день восстания, многие солда­ты, раненые в том числе, перешли Неву по льду — от Сенатской площади. Кадетский же корпус был прямо напротив нее, пред­ставляете? — Аполлон Аполлинарьевич оживился, глаза его бле­стели.— Ну и  кадеты спрятали у себя бунтовщиков, оказали им помощь, конечно, накормили. Наутро в корпус сам император при­езжает, представляете, и ну генерала чихвостить. И что же — генерал!—на другой день!—после восстания! — говорит разъя­ренному императору про своих кадетов? «Они так воспитаны, ваше величество: драться с неприятелем, но после победы при­зревать раненых, как своих».