Говоря честно, поначалу я даже стыдилась Аполлоши и норо­вила куда-нибудь ускользнуть, но он настигал меня своими афронтами совершенно неожиданно и, что особенно смущало, пуб­лично. Он мог схватить меня за руку в коридоре и при учениках, которые тотчас окружали нас плотным кольцом, начинал громо­гласно излагать новую мысль, ни на кого, кажется, не обращая внимания.

     Я родился, дорогая Надежда Георгиевна, в доме учителей. И не просто учителей. Естественников! — Очки при этом у него вскидывались на носу, а пухленький указательный палец вздымал­ся восклицательным знаком.— Отец и мать были естественни­ками, бабка и дед по отцовской линии — естественниками, бабка и дед по материнской линии — естественниками. Все вместе мы могли бы составить целое педагогическое общество. Но вместе нас не было. Нас рассеяло во времени. Представляете, Надежда Георгиевна, если бы люди разных эпох могли хотя бы ненадолго собираться в одном времени и обмениваться мнениями! Сколько открытий! Рылеев и П\шкин встречаются после декабрьского восстания! Или Пастер, Павлов и ныне здравствующий Дубинин! И рассуждают о наследственности, а? Вот ты, Юра,— неожиданно оборачивался он к какому-то третьеклашке,—-знаешь ли, почему ты черноволосый, хотя твои родители блондины? — Юра от не­ожиданности распахивал рот и немел, а Аполлон Аполлипарьевич крутил пуговицу на его пиджачке и объяснял:—Да потому, что твой дедушка или прадедушка, бабушка или прабабушка черно­волосые.