Наверное, со стороны я походила тогда на жалкого и мокрого щенка, который оступился в лужу, и, хотя молчит, вид у него хнычущий,  бестолковый,  растерянный.

     Я сужу об этом не по себе — вряд ли в двадцать два года, гля­нув в зеркало, ты увидишь ничтожество хотя бы уже потому, что перед зеркалом, пожалуй, и мокрый щенок подтягивается и глядит бодрым глазом,— а по другим, по их взглядам и по их словам.

     Первым и особенным среди прочих был директор школы — мне везло на имена—-Аполлон Аполлинарьевич. Очень быстро, бук­вально через несколько дней, я узнала, что у директора есть лас­кательное прозвище Аполлоша, которым пользовались не только ученики, но между собой и учителя, и я рассмеялась тогда: в этом слове не было обиды, зато было точное совпадение с внешностью Аполлона Аполлинарьевича. Он состоял из круглой и лысой голо­вы, точно вырезанной по циркулю, из круглых же очков, круглого туловища, да и ладошки у него были уютно кругленькие, этакие пуховенькие подушечки, и вообще весь он был уютненький, этот Аполлоша.

     Когда я вошла к нему и у порога представилась, он округлился еще больше в благостной, добродушной улыбке, покатился на­встречу, взял мою руку обеими подушечками и заявил:

     — Надежда Георгиевна? Гм-гм... Это какого же Георгия? Побе­доносца? — Я не знала, что сказать от растерянности, а он и не ждал ответа.— Великолепно! — восклицал директор, не выпуская моей руки.— Надежда Победоносная? Послушайте сами! Любовь Победоносная? Вполне вероятно! Вера Победоносная? Возможно! Но Надежда! И Победоносная! Как необыкновенно! Вы сло­весник!  Вы должны слышать, о чем я говорю. У вас есть слух?