А тогда я не могла ничего понять — я ухаживала за мамой, сидела в больнице возле нее дни и ночи, и рядом непременно си­дела Ольга, или Сергеи, или Сережина жена Татьяна, и они уха­живали за мамон с таким видом, будто меня здесь нет. Я стара­лась не обращать на это внимания, но не так-то это легко, когда ты только кончила институт, а взрослые и любимые люди, точно сговорившись, в один голос осуждают тебя, да еще осуждают вы­сокомерно, с презрением, мол, молодые должны внимать благо­дарственно, а не высказывать собственных суждений, пользовать­ся чужим опытом, пока, скажите спасибо, его предлагают, и жизнь начинать по общепринятым правилам, а не так, как ты...

     Это  был   молчаливый  спор,   который   начала   мама.

     Мама вообще очень властный человек. Тогда мне казалось, что она совершенно не любит меня. Собственная прихоть была для нее всегда важней моих намерений. Она подавляла. И не от­дельные дни и часы, а всегда. Теперь я думаю совсем иначе. Мама любит меня. Может быть, даже сильнее, чем Ольгу и Сер­гея, ведь я младшая, для нее последняя. Просто любовь у нее властная, вот в чем дело Властная, как и сама мама.

     У нее всегда были странные отношения со всеми нами Даже явно ошибаясь, мама говорила уверенно и требовательно, никогда не сознаваясь в ошибке.

     — Оля, тебя, кажется, опять провожал этот парень из сосед­него подъезда. Так запомни, он тебе не подходит, тебе больше подходит Эдик.