Меня всего колотило! Ну, эти взрослые! Им лень поверить соб­ственным детям. Им все кажется, будто их надуют. Трудно раз­ве— возьми расспроси но шажочку каждый час целого дня. По­пробуй по; ять! Раздавить легче всего. Попробуй понять, вот что самое главное. И потом, почему надо думать, будто дети хуже всех? 'Так и рвутся к беде, к гадостям, так и рвутся натворить каких-нибудь позорных безобразий.

      Маму мой отчаянный крик остановил. Так мне показалось. Но что-то рухнуло во мне. Какая-то тонкая перегородочка сло­малась.

      Ах, взрослые, умные, мудрые люди!

      Если бы знали вы, как тяжелы ваши окрики! Как неправиль­но— не звучит, а действует ваше слово, в которое, может, и смыс­ла вы такого не вкладывали, но вот произнесли, и оно звучит, зву­чит, как протяжный звук камертона в маленькой душе долгие-долгие годы.

      Многим кажется, что пережать, коли дело имеешь с малым, совсем не вредно, пожалуй, наоборот: пусть покрепче запомнит, зарубит на носу. Жизнь впереди долга, и требуется немало важ­ных истин вложить в эту упрямую голову.

      Кто объяснит вам, взрослые, что хрупкое легко надломить. Надлома, трещины и не заметишь, а душа пойдет вкось. Глянь, хороший ребенок вдруг становится дурным взрослым, которому ни товарищество, ни любовь, ни даже святая материнская лю­бовь не дороги, не любы.

      Хрупкая, ломкая это вещь — душа детская. Ох, как беречь на­до бы ее, ох, как надо!..