— Ах, не трое! Только вы с Вадимом?

      Но не мог же я клеветать на невинного человека.

      —     Значит, с Машей! Но ведь она ходила в школу. Так! Даже для мамы не такая простая задача. Требуется поразмыс­лить. Но только мгновение.

      —     Сначала,— выносила она обвинение,— ты прогулял с Вади­мом! Ее глаза рассыпали громы и молнии.— А потом с Машей.

      Я кивнул и кивнул еще раз. «Хорошо, хорошо,— как бы го­ворил я.— Но выслушай же, в конце концов. Даже злостный пре­ступник и тот имеет право на объяснение своих действий».

      Мама стояла, скрестив руки на груди, совсем ;как Наполеон Бонапарт. Только вот треуголки на ней не было. Ну и конечно, брюк. А так вылитый император. А рядом с ним покорная слуга — внимательная, качающая головой, осуждающая меня бабушка.

      «Да погодите вы! — встряхнулся я.— Выслушайте меня». И про­лепетал:

      Мы искали еду.

      Что? — воскликнула мама.

      А бабушка горестно подперла ладонью подбородок.

Что? Что? Что? — выкрикивала мама, будто боялась, что не так меня поняла. Ослышалась.— Ты? Искал? Еду?

      Ну да! — сказал я.— С Вадиком. Достали жмых. Только он невкусный. Его надо пилить. Напильником.

      Когда человека обвиняют не совсем уж напрасно, он чаще все­го занимается объяснением ничего не значащих мелочей. И как правило, это только раздражает обвинителей. Маму тоже понесло. Этот жмых, которого она, может, никогда и не видала, словно свел ее с ума.

      Она вдруг заговорила с бабушкой. Есть такая манера у взрос­лых: при тебе обращаться к другому человеку, выкрикивая вся­кие вопросы.