Меня обожгло. И я подумал: «А что мог сказать Вадька мне? Что мог он сделать? Отнести кусок жмыха, ломтик черствого хлеба сюда, своей маме?»

      Снова перехватило горло.

      Его перехватило потому, что я понял Вадькину беспомощность перед этой проходной, перед черными, как галки, тетками, перед тифозными бараками. Перед бедой — своей и маминой.

      Он не мог ей помочь. У него не было таких сил.

      Я вздохнул, онемелый,— и раз, и два.

      Что, милый? — спросила высокая тетка.

      Тебе худо? — заволновалась другая.

      Тяжко без мамки-то? — вздохнула первая.

О-хо-хо! — вздохнула вторая.

      Нету еды,— сказал я совсем Вадькиным голосом. Они вздохнули вразнобой.

      Худо! — сказала высокая.

      Теперь-то я знал: худо! И страшно оттого, что худо. Надо бы­ло уходить. Но я топтался. Какая-то ведь у меня мелькнула мысль.

      Да! Я знал, что в госпитале или больнице, если написал запи­ску больному, можно получить ответ: «Как обрадуются ребята,— подумал еще я.— Запляшут, закричат. Еще бы: письмо от мамы!» И я спросил: