Дальнюю стену столовой прорезала продолговатая амбразура, в которой мелькали белые халаты, но путь к амбразуре преграж­дала деревянная, до пояса, загородка унылого серо-зеленого, как и вся столовая, цвета. Чтобы забраться за загородку, надо было подойти к крашеной тетке, восседавшей на табуретке перед фанер­ным коробом с прорезями: она брала талончики, привередливо разглядывала их и опускала, как в почтовые ящики, в щелки ко­роба. Вместо них она выдавала дюралевые кругляши с цифра­ми — за них в амбразуре давали первое, второе и третье, но еда была разная, видно, в зависимости от талончиков. Взгромоздив на поднос свою долю, я выбрал свободное место за столиком для четверых. Три стула уже были заняты: на одном сидела тощая, с лошадиным лицом, пионерка, класса так из ше­стого, два других занимали пацаны постарше меня, но и помлад­ше пионерки. Выглядели они гладко и розовощеко, и я сразу по­нял, что пацаны гонят наперегонки — кто быстрее съест свою порцию. Парни часто поглядывали друг на дружку, громко чав­кали, но молчали, ничего не говорили — состязание получалось молчаливое, будто, тихо сопя, они перетягивали канат: кто кого? Я поглядел на них, наверное, слишком внимательно и чересчур задумчиво, выражая своим взглядом сомнение в умственном раз­витии пацанов, так что один из них оторвался от котлеты и ска­зал мне невнятно, потому что рот у него был забит едой: