Тогда в директорском кабинете, глядя на жующего голодного Севу, я вновь дала себе слово не бросать моих малышей. Аполлоша произнес под Новый год тост за десятый «Б», и я покля­лась быть учителем этого класса. Благие намерения предстояло поддерживать благими делами. Я думаю, и дорога-то в ад вымо­щена не намерениями, а намерениями неисполненными. Вот в чем дело.

     Да, у меня получилось так. Шестеро моих детей так или ина­че, прикоснувшись к семейному очагу, лишились его тепла. Но к этому огню они прикоснулись с моей помощью. И я не вправе бы­ла покидать их, когда они снова остались одни. Иначе это стало бы обыкновенным предательством. Я должна была пожертвовать своим покоем, своими удобствами, всем, всем, всем своим, чтобы исправить ошибку. Максимализм? Что ж, уверена — воспитать че­ловека можно, только отдав ему часть себя. Ну а если речь о си­роте?..

     К тому же в шестерых — должна признать честно — вся эта история оставила нелегкий след, и мне часто казалось, что со временем боль не утихала, а получала новое выражение. Ничем не объяснимым неповиновением, каскадом двоек, грубостью. Ког­да проходили «Горе от ума» — к тому времени я преподавала своим язык и литературу,— Алла Ощепкова, тогда уже совсем красивая, рослая девушка, просто вцепилась в две грибоедовские строчки и с полгода на любой вопрос, мгновенно окаменев, отве­чала:

     В мои лета не должно сметь Свои суждения  иметь.

     Классе в восьмом Сева Агапов на моем уроке неожиданно сказал:

     —      Я человек государственный! Ребята прыснули.

     —      А что? Государственный, казенный, а значит, ничей. Госу­дарство— это все и никто!

     Повисла угрюмая тишина.  Ребята тяжело смотрели  на  меня.

     А я?