Маша всплеснула руками.

     Так чего ревешь? Это же хорошо!

     Хорошо-о! — обиженно, еще всхлипывая, промямлила я.

     Эхма-а! — обняла меня Маша.— Слезы твои значат, дорогая Наденька, что незаметно для себя стала ты знаешь кем?

     Маша   заглядывала   мне   в   глаза,   смеялась,   качала   головой.

     —      Не знаешь? Учительницей! Эх, макова голова!

     Мы судили, как быть. Устроить Коле проводы, например, тор­жественный ужин с интернатовским пирогом — у Яковлевны это отлично получается — или уж тихо, без всяких разговоров отпра­вить его к Никанору Никаноровнчу, да и дело с концом?

     Судили, рядили, и так плохо — каково другим, и этак нехоро­шо— >шел и не проводили. Решили: как начали, пусть так и идет.

     Только наши старания оказались пустыми. Когда Коля ухо­дил, весь взрослый народ вывалил на крылечко. Я глянула назад, на интернатские окна, и ахнула. Все мои ребята к окнам при­липли. Носы сплющили о стекла. А Коля им рукой машет.