Что же это было с ней? Разумность, потом вспышка агрессив­ности и слезы. Классическая формула истерики. А я? Кто же для нее я, если она способна кинуться на меня с кулаками?

     Кто бы ни была, но мать для нее дороже. Любая мать, даже такая, как Любовь Петровна — лишенная родительских прав. И я не должна противиться. Не имею права становиться между ними, вот ведь как, хотя обязана, обязана по своему служебному положению.

     Но что я могу? Анечкины мысли минуют все запреты. Мать отказалась от дочери, но ведь дочь не отказалась от матери. Го­това за нее бороться. Разве можно этому противиться? Разве должно?

     Приближался вечер, час отбоя. Меня позвали к телефону.

     Виктор предлагал пойти в кино, уже взял билеты. Я отка­залась.

     —      Хорошо,— сказал  он,— я   сдам   билеты   и  подъеду   к  тебе.

     Девочки спать не хотели, спорили со мной. Аня перевозбужде­на и дергается, крутится, прыгает. Аллочка, напротив, затормо­жена, шевелится медленно, неохотно. Но уснуть не может. Свои мысли гложут ее.

     Какие разные эти мысли и какие одинаковые! Две малышки, а намешано в них на десятерых благополучных взрослых.

     Я едва уторкала их. Пришлось даже спеть колыбельные пе­сенки.