Я одернула себя, наклонилась к девочкам, обняла их обеих, они ткнулись мне в шею, как несмышленые кутята, а я укоряла себя: слезы взрослых не проходят бесследно для маленьких.

     Я ушла в закуток переодеться. Мама переговаривалась с Вик­тором — уже познакомилась, я все поняла,— обсуждали вполго­лоса какой-то новый роман из «Иностранной литературы». Люди читают романы, подумала я, а литераторша по образованию уже не помнит, когда брала в руки книгу. Ну да ладно, у них своя жизнь, у меня своя. Уж коли влезла в такое дело...

     Отступать нельзя!

     Да, именно тогда и именно там, первого января, в закутке, пришла ко мне с полной серьезностью эта мысль. Я держала в руках   свое   вишневое   макси   с    желтыми    цветами    по    подолу, неотразимое платье, которое так и не понадобилось мне, и думала о том, что отступать мне теперь нельзя, просто некуда, хотя хрупкий мой домик в новогоднюю ночь дал первую трещину. Словно предчувствия улавливали то, чего не могло еще видеть сознание. Может, именно поэтому подсознание требовало главного решения теперь, а не когда-то, чтобы прийти к трудному с готовностью не отступать? И оно возникло, еще не очень моти­вированное фактами, но давно йотированное чувствами, которым предстояло выдержать многое...

     Я вышла из закутка успокоенная, подошла к девочкам, расце­ловала их, поздравила с Новым годом. Все зашевелились, завол­новались, стали собираться. От дома шли по тропке гуськом, как когда-то Маша со своим выводком.

     Автобус уже отфыркивался у подъезда, окруженный взрослы­ми, и я снова почувствовала себя счастливой. Вон сколько роди­телей у моих сирот! И ведь, что ни говори, это моя идея!