На перемене я зашла в класс. Анечка сидела за партой, упер­шись взглядом в стену. Я присела к ней, погладила по голове. Она, даже не повернувшись, привалилась ко мне, по-прежнему задумчиво глядя перед собой.

     —      Что случилось? — спросила я шепотом.

     Анечка молчала. Потом, стряхнув оцепенение, посмотрела мне в глаза. Взгляд был совершенно взрослый. Точно разглядывала меня усталая, грустная женщина.

     —      Что там, за окном? — спросила я, и Анечка сжалась у ме­ня под рукой.

     —      Ничего,— ответила она. Послышался звонок.

     Будь умницей,— попросила я,— не забывай, что урок. И что сегодня в гости.

     Может,  я   не   пойду,— загадочно  ответила   Анечка.

     Почему?

     Может, чего-то случится.

     Ничего не случится.

     Но случилось. Посреди последнего урока дверь в спальню грох­нула, точно выстрел, и, задыхаясь от плача, ко мне подбежала Анечка.

     —Скажи,— прокричала она в отчаянии,— скажи, чтоб она ушла!

     Я разглядывала посиневшее, ставшее каким-то больным лицо девочки  и ничего не могла  сообразить.

     Кто ушла? Евдокия Петровна?

     Нет! Мамка! Она все время тут ходит! К Евдокии Петровне будет приставать! Материться!