Трехкомнатная квартира.

     Материальные? — спросил директор.

     На двоих двести рублей.

     Мы вам называем Колю Урванцева, но вы посмотрите сами.

     Аполлон Аполлинарьевич расчувствовался, глаза у него за­блестели, он вышел из-за стола, долго тряс руку Никанору Никаноровичу, и от этого ордена Парамонова негромко позвякивали. Когда подполковник вышел, директор подал мне знак, чтобы я не спешила звать следующего.

     —      Черт знает что! — рассердился он неожиданно.— Устроили тут какой-то президиум, сидим официально, пугаем людей!

     Аполлон Аполлинарьевич рванулся к столу, потянул его на себя, потом крякнул, отступился, уселся рядом с Еленой Евгень­евной.

     Какой человек!—воскликнул он.— А? Но ведь мы не го­товы! Нам говорят уже об усыновлении, а мы просим взять в гости!

     Это же прекрасно! — произнесла неожиданно Елена Ев­геньевна. И улыбнулась. Видно, оттого, что я уставилась на нее, «как в афишу коза».— Самый лучший вариант. Только осторож­ней, осторожней!

     Я ее расцеловать готова была. Может, тогда и дала первую трещину моя теория о черном и белом. Я вглядывалась в жен­щину с широкими плечами, стараясь отыскать в ней какую-ни­будь симпатичную черточку, но Елена Евгеньевна, будто улитка, снова спряталась в свою раковину — глаза потухли, лицо сдела­лось замкнутым и невыразительным.