Но зато как ясно и светло, если за спиной у ребенка дорогие люди. Дом и школа точно два крыла, которые поднимают его в высоту. Да что там говорить? Разве только для маленьких добро спасительно?

     Я посмотрела на Лепестинью. Та мне тут же своим взглядом ответила. Понимающим, добрым.

     Вот кто она мне? И знаю-то два месяца. А ведь будто сказала тогда: я перед твоей матерью отвечаю. И малыши мои ее взбу­доражили. И в детдом одну меня не отпустила. Не родной чело­век, даже не очень уж и знакомый, а близкий.

     Меня точно осенило! Это ведь она, Лепестинья, сказала мне, когда в Синегорье ехали: отдай-ка  мне одного малыша!

     Я с интересом разглядывала ее. Словно только увидела. Тог­да я ее словам никакого значения не придала, сказала, и ладно, а сейчас...

     Сейчас я была повзрослевшей, точно пробыла у Мартыновой не одни сутки. Я много знала теперь такого, что и в голову не приходило раньше.

     Я узнала, что малышей привозят в детдом после трех лет, а до этого они живут в Доме ребенка. Что в Дом ребенка их нередко доставляют сразу из родильного дома. Что к семи годам ребят от­правляют в школьный детский дом, а если он полон — в интернат, как у нас. Я знала еще теперь, что не так уж мало в стране До­мов ребенка для самых малышек и детских домов, а несчастья и и легкомыслие довольно вольготно гуляют по миру.

     И еще я знала, что старуха Мартынова, проработав в детдоме пятьдесят с лишком, всю свою жизнь прослужив этому делу, больше всего мечтает о том, чтобы закрыть его, отдать особняк под клуб, санаторий'—что угодно, лишь бы не привозили из Дома ребенка новых и новых детей, лишь бы перестали — навсегда, навсегда! — терять они своих близких.