Я улыбнулась ему в ответ. А он молодец, кругленький наш ди­ректор! Рассказать бы ему, как я решала, в насколько естест­венном виде мне с девчонками под душем быть. Но Аполлоше не расскажешь. Все-таки мужчина, хоть и директор школы. Да и одной естественности маловато, нужна наука, а книга для работ­ников детдома, которую я проштудировала, дала не ахти как мно­го. Но, главное, нужно сердце. Однако и сердце не беспредельно. На сколько детей может его хватить? На сотню? Но это же про­сто фраза, которая становится преступно бессмысленной, если го­ворить о живых людях и о мере, которой взвешиваются реаль­ные, а не выдуманные, не воздушные чувства. Чувств каждому дано в пределах, человеческое естество не безгранично, и даже такая нежная материя, как сердечность, не бесконечна.

     И я принялась говорить о том, что мучило меня возле Коли-ной кровати, о том, к чему без конца возвращалась, о том, что ни наука, ни самые разумные методики заменить не способны.

     Я старалась говорить спокойно, стремясь быть рассудительной, похожей на настоящую учительницу, взвешивала каждое слово, но постепенно распалялась, не получалось у меня спокойно, и Аполлон Аполлинарьевич, я видела, заволновался вместе со мной.