Когда увидела нашу роту, поразилась, цокала, качала головой, округляла брови, потом полезла под кофту, вытащила из какого-то тайного уголка конверт.

     —      На-кась, пока не запамятовала. Письмо!  От мамы!

     Я торопливо порвала конверт, развернула большой лист бу­маги, сложенный вшестеро. Крупным, размашистым маминым по­черком на листе начертана единственная фраза: «Может, все-таки пощадишь меня?»

     Я сунула письмо в карман, рванулась к окну. Наверное, у меня было такое лицо, что брови Лепестиньи опять поехали вверх, Я помахала ей рукой, говорить не было сил.

     Мама, моя строгая мамочка, наверное, ни на шаг не отступала от меня в эти дни и минуты. Когда Маша рассказывала про ав­тобус, стояла рядом. Там, в вестибюле, тоже не отходила. Читала вместе со мной ребячьи бумаги. Моя дорогая мама держала ме­ня за руку и слушала мой пульс. Следила, когда он чаще. И ког­да я признала себя счастливой в сравнении с малышами, когда я признала собственное благополучие, когда я крикнула сама себе, что человек, имеющий мать, владеет громадным преимуществом, она прислала ноту наступательного характера.